Блог Натальи Поздняковой

Проживание потери. Глава 15

Глава 15.

5.09.2019.

Я уже смирилась с мыслью, что задержусь в предродовой палате надолго. В принципе, меня здесь все устраивало. Да, сюда нельзя проносить свои вещи, но есть главное — телефон и зарядное устройство. Да, моя еда в сумке уже испортилась, но здесь приносили еду из столовой прямо в палату.

Да, здесь рядом постоянно кто-то рожал, но в мою палату приводили только тех, кто готовится к плановой операции кесарева сечения.

Больше всего меня напрягало, что мне зачем-то поставили капельницу магнезии. Она очень мешала спать. Хотя, наверное, я бы без нее точно также не могла бы заснуть.

Мне кололи уколы для раскрытия легких ребенка (те самые, которые Павел Андреевич назвал формальностью в моей ситуации), три раза в сутки вливали внутривенно антибиотик (для профилактики, инфекций у меня так и не нашли). Но меня напрягала только магнезия и катетер в вене. У меня очень тонкие вены, и место с катетером постоянно болело.

Персонал в предродовом отделении двигался достаточно неспешно. Но вдруг будто скорость пространства увеличили в несколько раз... Пробежала новость о том, что сейчас будет обход главврача.

Я вспомнила себя в детском лагере, когда перед какими-то важными обходами нас заставляли идеально застилать кровать, убирать все с тумбочек и создавать иллюзию идеальной чистоты. Помню, как мы демонстрировали «высшей инстанции» какую-то вопиюще неестественную атмосферу. Неужели можно было поверить, что мы так живем в детском лагере постоянно?

Акушерка бегала по палате и собирала весь мелкий мусор. Это были упаковки от уколов, какие-то бумажки, разбросанные записи КТГ... Акушерка бросалась к пустым кроватям и ставила на них подушки «правильно». Точь-в-точь, как в лагере, где все подушки должны стоять одинаково, особым образом. Мне экстренно поменяли все простыни (вы же помните, что у меня постоянно текли воды, притом с примесью крови).

Даже аппарат КТГ был поставлен как-то очень ровно и «красиво». Я не знала, чем грозит обход главврача, но мне почему-то тоже стало страшно.

Затем акушерка должна была в очередной раз вколоть мне антибиотик. Персонал бегал по этажу уже очень быстро. Акушерка вошла ко мне и стала готовить все для процедуры... Кто-то крикнул ей: «Главврач уже идет!» Акушерка судорожно распаковывала все, набирала шприц и нервно поглядывала на коридор...

Вдруг на всем этаже резко наступила гробовая тишина, а какая-то женщина заглянула и громким паническим шепотом прокричала моей акушерке: «Ты что?!?!?! Обход уже начался!!!!!»

Тут моя акушерка бросила уже набранный шприц и молниеносно выбежала из палаты. А на лету попросила кого-то влить этот шприц мне в катетер на вене.

Весь этаж будто вымер. В воздухе витало дикое напряжение. Я лежала на своей кровати в полной тишине, а рядом на тумбочке красовался шприц с антибиотиком, который бросили на финальном шаге процедуры. Какая-то женщина, которой не нужно было присутствовать на обходе, беззвучно доделала работу акушерки за несколько секунд. Из соседней палаты слышались какие-то голоса. Похоже, именно там сейчас был тот самый главный врач.

Прошло немного времени, в коридоре послышались громкие шаги, и в нашу палату зашло сразу много разных людей.

Первым зашел он! Высокий, стройный, очень прямой, с величественной осанкой и очень мощной энергией. Он зашел, первым делом очень широко и приветливо улыбнулся нам, поздоровался и представился. Это был главный врач перинатального центра — Антон Оленев.

В первую же секунду я поняла, что это очень неординарный человек. С огромной внутренней силой. В его движениях читалось, что он здесь не в игрушки играет. Он знает, что такое смерть. В нем проглядывалась строгая нетерпимость к ошибкам персонала и огромная внимательность к пациентам.

У него была очень необычная улыбка. Очень широкая, доброжелательная и теплая. Было понятно, что он так улыбается абсолютно всем пациентам, а не только тебе. Но я бы не назвала эту улыбку дежурной или искусственной. Она была настоящей. Она будто показывала нам, пациенткам, что этот врач полностью на нашей стороне. Когда он зашел и улыбнулся — я почувствовала расслабление, радость, чувство защищенности.

Это был потрясающий контраст — внутренней силы и жесткости с открытой поддерживающей улыбкой.

Главврач встал рядом с кроватью моей соседки, а девушка из персонала вытянулась «по струнке» и напряженно читала «рапорт» — историю болезни этой пациентки.

В какой-то момент Антон Оленев остановил рапорт и требовательно заявил: «Так! Дайте мне первый скрининг!»

Девушка, которая читала историю, побелела. И начала судорожно рыться в бумагах, выискивая первый скрининг. Она так тряслась, что ей было очень сложно перебирать документы в папке. Документы плохо перебирались, а каждая секунда заминки приближала ее к расстрелу...

Все вокруг заволновались. В итоге совместными усилиями была найдена какая-то бумажка и передана в руки главного врача. Врач заглянул в бумажку и тут же громовым голосом ответил:
«Это не скрининг!!! Я просил дать мне первый скрининг!!!»

Девушка, читавшая рапорт, поседела.

Волнение в комнате достигло такой концентрации, что казалось, сейчас здесь что-то взорвется. Сейчас начнут лопаться стекла на окнах. Начнут взлетать кровати. Трескаться стены.

Кое-как люди в «свите» главного врача нашли тот скрининг. А Антон Оленев недоверчиво все перепроверял. И я почувствовала в нем какую-то боль. Боль от того, что нужно постоянно все перепроверять. Постоянно за всеми следить. Постоянно всех контролировать.

В этом его взгляде на скрининг, про который было уже все рассказано в рапорте, была боль за все старые ошибки. За какие-то случаи, про которые не принято говорить. Здесь было что-то, чего не знают, и о чем не нужно знать простым роженицам.

Я почувствовала, что этот человек знал, что его дело не терпит формального отношения. У моей соседки по палате не было никакого сложного случая. Можно было спокойно пройти дальше. Все, что назвали — многоводие, крупный плод и 42 недели беременности. Моя соседка приехала в роддом в надежде на стимуляцию родов, но ей сразу сказали, что в ее случае надо делать кесарево сечение.

Мы полночи болтали с этой девушкой, она жаловалась, что не хочет делать кесарево только из-за 42 недель беременности. А я отвечала ей, что никто не запрещает ей написать отказ и поехать домой, если она считает это правильным.

Главврач внимательно изучал все документы. Стоял и сам изучал все документы. Уточняя некоторые моменты у роженицы. О том, когда появилось многоводие. Какие еще были изменения самочувствия и т.п.

Я помню, как эту девушку привели в предродовую. Никто не задавал ей раньше таких вопросов. Всех волновало лишь, что у нее 42 недели беременности и полное отсутствие раскрытия.

Врач уточнял и уточнял детали. Дотошно, немного напряженно и очень внимательно. Я вспомнила слова акушерки о том, что иногда приезжают женщины с идеальной беременностью, а ребенок умирает в родах, или даже до родов... На все воля свыше.

Но Антон Оленев, похоже, считал иначе. Он не списывал все на волю свыше. У него была какая-то своя позиция на этот счет.

Обсудив историю болезни той девушки, главный врач выслушал все ее пожелания и мнения, а в конце объявил, что свое решение он сообщит позже.

Перешли ко мне. И снова какая-то женщина из персонала зачитывала рапорт. Назвав один из моих диагнозов, женщина сделала ударение на последнем слоге:
— АгидрамниОн.
— АгидрАмнион!! — раздраженно поправил главный врач. Та женщина едва не потеряла дар речи:
— Ээээ... Эээээ... Аги... АгидрАмнион...

Рапорт был закончен словами:
— Пациентке была предложена операция кесарева сечения. Пациентка от операции отказалась.

После завершения рапорта главный врач снова забрал все документы, подробно все перепроверял и уточнял у меня. В какие даты мне делали УЗИ. Что было на всех этих УЗИ.

Мне казалось странным, что врач уточняет у меня одно и то же. Но однажды я поняла его. Когда выписывалась из роддома и получила бумагу, где было указано, что у меня был безводный период 626 часов. Откуда они это взяли?! Некоторые данные, указанные в бумаге, были неточными. А цифра про безводный период была абсолютно неверной и дикой.

Кажется, главный врач лучше всех знал, как составляются такие бумаги. И его волновали лишь оригиналы обследований и слова пациенток.

В конце беседы Антон Оленев замолчал и после паузы спросил:
— Вы понимаете, что прогноз — неблагоприятный?
— Да, да! Я была на консультации у Павла Андреевича, и он мне все подробно объяснил.

Уходя, главный врач еще раз объявил, что свое решение он сообщит после обхода. И мы остались с соседкой одни.

А я была рада, что мне не стали в очередной раз все объяснять. Про неблагоприятный прогноз. Про кесарево сечение. Про легкие, почки и конечности.

Оставить коментарий
:p :-p 8) 8-) :lol: =( :( :-( :8 ;) ;-) :(( :o: :smile1: :smile2: :smile3: :smile4:
Блог Натальи Поздняковой с 2013 года.
При копировании материалов не забывайте указывать первоисточник.